Я, зная интересы Михайлова, посмотрел на него с удивлением. Он продолжал:

- Не лучше ли связать общие рассуждения с каким-нибудь конкретным вопросом?...

В таком случае, - быстро заговорил я, - какой же для нас еще более конкретный вопрос, чем наше строительство?

- Канал? - испуганно спросил Михайлов.

- Ну, да! Канал!

- Беломорстрой?

- Ну, конечно, Беломорстрой!

Михайлов помолчал и потом с некоторым ехидством сказал, еще более тихим голосом и с улыбкой:

- А не будет ли это более конкретно, чем надо?...

Я отвечал намеренно громким голосом:

- Да вы чего испугались? Что же, мы, строители и ударники Канала, не можем рассуждать о нашем собственном сооружении?!

- Вот что, Николай Владимирович, - ответил Михайлов. - Тогда уже давайте говорить просто о технике. Это будет и достаточно конкретно, и не нужно будет забираться нам в гущу злободневной беломорстроевской работы...

- Ну, что же, я и на это согласен, - отвечал я. - Но тогда надо выслушать еще кое-кого...

- Знаю, знаю! - подхватил Михайлов. - Вы хотите Коршунова...

- И Коршунова, и Елисеева, и Абрамова...

- Но ведь это же будет митинг!

- Не митинг, а производственное совещание.

Михайлов вдруг неожиданно рассмеялся молодым и чистым смехом, обнаруживши свои прекрасные зубы и как бы с головой выдавая свое юношеское, добродушное и еще незрелое, не испорченное мироощущение.

- Неужели вы хотите прямо в Проектном Отделе? - спросил он сквозь смех.

- А почему бы и не в Проектном Отделе? Читают же тут и об искусстве, и о философии...

- Но ведь то кружки.

- Ладно! - решительно сказал я. - Соберемся у меня? Пять-шесть человек - небось, ничего не случится.

Михайлову настолько хотелось говорить и слушать, что он тут же и согласился, хотя и вопреки правилам своего обычного поведения.

2.

1-го мая, около 6 часов вечера, с десяток человек сидело у меня на терраске, так как была очень теплая погода, хотя, впрочем, потом пришлось перейти в дом.