Четвертый раз откатывались русичи и болгары от перевала. Именно столько раз шли они вверх по дороге на приступ, однако враг всегда оказывался сильнее. Опустив вдоль тела пробитую стрелой руку, скривив лицо от боли, воевода Владимир ломал голову над происходящим. Только вчера спустившиеся с гор македонцы-пастухи донесли ему, что ромеев на перевале не больше тридцати сотен, а завал, устроенный на дороге, ничем не отличался от тех, которые славяне уже брали до этого приступом по два-три в день. Но то, что встретили русичи и болгары на перевале, никак не соответствовало рассказам пастухов. Завал, преградивший им путь, был высок, занимал не только проезжую часть дороги, но и уходил влево и вправо от нее в лес. Его соорудили не на скорую руку, как все предыдущие, а по всем правилам византийского оборонительного искусства. Перед ним, несмотря на каменистый грунт, оказался выкопанным глубокий, с отвесными стенами ров, дно которого было густо утыкано острыми кольями. На склонах гор, нависших над дорогой, были устроены террасы для лучников и пращников, которые из-за надежных каменных укрытий могли спокойно и на выбор поражать славян. На перевале находилось не меньше десятка камнеметов, самострелов, катапульт, а из толщи завала смотрели вниз на дорогу примерно столько же труб-сифонов для метания "греческого огня". Однако самое странное заключалось в том, что число византийцев оказалось в несколько раз больше, чем сообщили пастухи. В ожесточенных схватках перед рвом, во время четырех кровопролитных штурмов завала славяне уже изрубили не меньше двадцати сотен легионеров.