- Посюшьте! Я - в гости!

И потом начинала внимательно рассматривать все его вещи.

Даутов замечал, что она не без кокетства взглядывала на него, когда прикасалась к тому или иному в его комнате, и что у нее было четыре степени хорошего для того, что она у него находила.

Так, вертя в ручонках набалдашник его палки, гладкую круглую голову моськи, выточенную из моржовой кости, она неизменно говорила:

- Ин-те-рес-ная моська!

Проводя пальцем по перламутровой пепельнице, она тянула:

- Лю-бо-пыт-ная штука!

Прижимая то к одному, то к другому уху раковину, которая гудела, она делала большие глаза и шептала:

- За-ме-чательная очень!

Но когда она доходила до лягушки на бюваре, сделанной из зеленого уральского малахита, - правда, довольно талантливо, - она вскрикивала изумленно:

- Ка-кая роскошная!

Бывало иногда, что гудевшая раковина становилась только "любопытной", а пепельница из перламутра "замечательной", но зеленая лягушка на бюваре продолжала оставаться "роскошной", и это была высшая степень похвалы, на которую была способна Таня.

У всякого двадцатидевятилетнего есть своя "первая любовь" в прошлом; иногда это касается раннего детства. Была такая отроческая первая любовь и у Даутова - восторженная, застенчивая, стыдливая, тревожащая, дурманящая и сладкая, с кучей неотправленных писем, ревностью и слезами. И теперь, когда он отдыхал от каторги у моря, Танины глаза и лиловые ямки, и даже та торопливость, с какой она говорила свое "Посюшьте! Сюшьте!", и многое другое в ней странно напоминало ему Марусю Едигареву, гимназистку, о которой он давно уже ничего не знал. И он почему-то даже очень ценил теперь то, как Таня говорила ему, покачивая головкой:

- Сюшьте: вы - мой приятель!

Она приходила к нему показывать свои куклы; рассказывать, какая из них послушна, какая все капризничает; пропускать свой поезд сквозь туннели.