Но что ожидало ее впереди?

В нашей литературе уже существовала такая практика: ряд известнейших писателей – А. Фадеев, К. Симонов, В. Катаев и некоторые другие после самой высокой критики своих произведений публично объявляли о принятом ими решении кардинально переработать собственные книги, искоренив роковые ошибки и недостатки, что почти незамедлительно и проделывали. Они считали это вопросом писательской чести.

А что же Твардовский? Здесь, думаю, коллизия все-таки другая. Твардовскому было ужасно жалко нового “Теркина”. Он понимал, что это редкостная его удача, и хотел всерьез поверить в возможность “доводки”. Почти никто не знал о его планах на этот счет. Но ведь у него, по сути, не было выбора: он хотел увидеть это напечатанным, одновременно сохранив “острые” места. И он пустился во все тяжкие.

Но вот выступление одного из видных партийно-литературных функционеров той поры:…поэма “была направлена в самое сердце наших общественных отношений и нашего строя. Ал. Тр. говорил тов. Хрущеву, что он собирается эту поэму реконструировать. У меня глубокое убеждение, что ее можно только забыть, потому что внутренне она написана чрезвычайно цельно, на едином пафосе отторжения, совершенно звериной ненависти, и перестроить ее нельзя. Она ведь кончается даже почти призывом к восстанию… Поэма вся наполнена атаками на партию под тем углом зрения, что якобы в нашей действительности существует омерзительный бюрократизм, мертвая, свинцовая власть аппарата” (А. Сурков. Стеногр. засед. редколлегии “Н.М.” 9.8.1954 г. “Знамя”, 2003, № 2, стр. 152).

Тогда же литературовед А.Г. Дементьев (ставший вскоре ближайшим другом Твардовского) говорил: “Конечно, мы очень виноваты перед партией… Наша первая ошибка, очевидно, заключается в том, что мы напечатали статью Померанцева… Вторая наша ошибка заключается в том, что вслед за Померанцевым мы дали Лифшица, Абрамова, Щеглова… Третья наша ошибка в отношении поэзии Твардовского то, что мы собрали большое количество литераторов для того, чтобы зачитать эту порочную поэму”… (там же).