С легкой руки Элиота Марвелл был записан в ряд «метафизических поэтов», последователей Джона Донна. Это верно лишь отчасти. Стиль Марвелла очень трудно пришпилить булавкой к одному какому-то направлению, будь то пасторальная поэзия или метафизическая, религиозная или куртуазная. Он свободно берет отовсюду. Скажем, в «Жалобе нимфы на смерть ее олененка» находим реминисценции из Скельтона (поэма на смерть воробушка Фила), в «Галерее» — отзвуки Сидни (Песня пятая «Астрофила и Стеллы»), в «Определении любви» — мотивы валедикций Донна. Но не остроумие и не парадоксальные образы — самое характерное в поэзии Марвелла, он зачастую вовсе обходится без них, — а какая-то новая этика, основанная на свободном равновесии «закона» и «благодати», чувствительного сердца и пылкого, рискованного воображения.
В «Несчастном влюбленном» он рисует тип влюбленного, «запрограммированного» на несчастье, обреченного на тоску и сиротство с рождения. Перед читателем возникает грандиозная картина бури, кораблекрушения, и на этом фоне — злосчастной матери, дающей жизнь своему ребенку в самый миг своей гибели. Волны продолжают бушевать и молнии вспыхивать, навеки впечатываясь в память новорожденного, брошенного на пустынном берегу. Далее — еще чудней, еще фантастичней — огромные морские птицы бакланы подбирают младенца, «худого, бледного птенца», — «Чтоб в черном теле, как баклана, / Взрастить исчадье урагана».
Вот так был взращен и воспитан этот юный «гладиатор любви», навеки обреченный сражаться с беспощадной Фортуной, безропотно и отважно снося все удары. Ибо он воюет и «мужествует» не для себя, а для будущих поколений, которым он должен оставить — как символ доблести и верности — свою легенду, свой герб, изображающий алого рыцаря на черном поле. Алый рыцарь — это, конечно, «cor ardens» (пылающее сердце), черное поле — обступившие его злые силы судьбы…