А между тем, в своем первоначальном виде трудовая теория антропогенеза основывалась именно на этом заблуждении, типичном для 19-го века. Его разделял даже сам Дарвин, который увязывал изменчивость и приспособление к условиям среды как раз с наследованием приобретенных признаков. Понятно, что и его ранние последователи тоже впадали в эту ошибку.

Энгельс в своих работах в биологические подробности не вдавался, но роль труда в процессе превращения обезьяны в человека представлял себе именно так: обезьяна берет в руки палку и чтобы высвободить для этого руки, приспосабливается ходить на двух ногах. И эту новую способность наследуют ее дети.

Конечно, это происходит не за два поколения, но суть дела не меняется. Все равно в основе процесса лежит наследование приобретенных признаков.

И если такие признаки не наследуются, то рушится на корню и трудовая теория антропогенеза в ее первозданном виде.

Согласимся — труд помогает развить природные способности чуть ли не до бесконечных пределов. Но для эволюции в этом нет никакого смысла. Как бы ни был умен отец, мозг сына от этого больше не станет.

Почему же тогда у предков человека мозг постепенно увеличивался? Что было движущей силой антропогенеза, если приобретенные признаки не наследуются?

На этот вопрос легко ответит каждый, кто знаком с эволюционным учением. Эта движущая сила — естественный отбор, и можно было бы не затевать разговор про отрубленный собачий хвост, если бы не один маленький нюанс.

Естественный отбор и трудовая теория антропогенеза плохо стыкуются друг с другом.

В упрощенном виде естественный отбор выглядит так. В каждой популяции существуют особи, которые лучше других приспособлены к существующим условиям — и наоборот. Понятно, что наиболее приспособленные дольше живут, меньше болеют, активнее спариваются и дают больше потомства. В результате их прогрессивные признаки закрепляются в потомстве и доминируют, а бесполезные признаки наименее приспособленных особей исчезают без следа.