Его лицо выразило высокомерие и презрение.

- Я ел, - сказал он, отворачиваясь от соблазна. - Герои Спарты ели кровяную похлебку. Роскошь развращает тело и дух.

- Все-таки, - возразил я, - вы, может быть, шутите. Это довольно вкусно.

- Нет, я скромен в привычках. Класс населения, к которому принадлежу я, питается хлебом, сыром и вареным картофелем. Я был бы изменником.

Положив ложку и вытерев губы, я сосредоточенно, с оттенком сурового сарказма в голосе и настоящим одушевлением развил Байе миросозерцание опыта и греха, доказывая, что человеку ничто человеческое не чуждо. Самые отчаянные софизмы я так принарядил и украсил, что Байя улыбнулся не раз. Чудеса в нашей власти. Байя съел телячью головку тортю. Блюдо это требует, в целях насыщения, некоторой настойчивости. Мы взяли еще по порции.

- Хорошая, - сказал Байя, - я раньше не пробовал.

Вечерело. Около третьей бутылки я задремал, а когда очнулся, Байя исчез. Бросая ретроспективный взгляд в туманную глубину истории, мы видим международные осложнения, родителями коих были глупые короли и не менее глупые королевы, считавшие нужным громить соседа каждый раз, как только сосед по рассеянности в письме напишет "...и прочая..." - два, а не три раза. Примером ничтожных причин и больших последствий явился Байя. Четыре раза встретил я его в ресторане "Подходи веселее", и каждый раз требовал он тельячью головку. Это стало его коронным кушаньем, раем, манией. В пятый раз он сообщил мне, лениво требуя Шамбертэна, что хочет повеселиться. Я ободрил его, как только умел. Пятая наша встреча ознаменовалась коротеньким диалогом (за неимением тельячей головки последовал соус из раковых шеек и Клоде-Вужо). Байя сказал: "Маленький ручеек впадает в маленькую реку, маленькая река - в большую реку, а большая река - в море. Я думаю, что впаду в море". "Аллегория!" - заметил я, подмигнув Байе. "Это много говорит моему сердцу, - сказал он, - выпьем стаканчик". В шестой раз он влез на фонарный столб закурить сигару и крикнул: "Смерть буржую!" Я утешил его. Через неделю мы столкнулись у граций, и Байя, обливаясь слезами, сказал, что продал ящик револьверов. Затем он впал в мрачно-игривое настроение разрушителя. "Быть может, через неделю мне снесут голову, - сказал Байя, - немножко солнца, вина и женщин хочется всякому молодому человеку. За мной следят". И больше я не видал его.