Некоторое время до своего ареста Устрялов работал профессором экономической географии Московского института инженеров транспорта, сотрудничал в центральной печати. На принятие «сталинской» конституции последовательный отрицатель правового государства откликается статьей «Рефлекс права». Вскоре по неподтвержденному обвинению в том, что он «с 1928г. являлся агентом японской разведки», а в «1935г. установил контрреволюционную связь с Тухачевским», Устрялов был арестован, затем осужден и в тот же день расстрелян, была также репрессирована его жена. Волна реабилитации 50-х годов не коснулась Устрялова, решение о начале его посмертного восстановления в правах было принято относительно недавно.

Несмотря на соблазнительное мнение некоторых исследователей (напр., М.Агурского), национал-большевизм Устрялова никак нельзя связать с каким-либо порождением славянофильства, так как первый никогда не признавал приоритет основоположников последнего (Хомяков) – сперва Церковь, а уж затем государство. Скорее речь может идти о своего рода нравственной мутации: Устрялову явно не импонирует Константин Аксаков с его утверждением, что русский народ – народ отнюдь не государственный; не захватывает его и аксаковский пафос: «пусть лучше разрушится жизнь, в которой нет доброго, чем стоять с помощью зла».

Для Устрялова Государство всегда было с большой буквы. Его притягивает государственное величие, воплощенное в Петре Великом («Политическая доктрина славянофильства», 1925), не вызывает раздражения и «петербургский период» русской истории («Судьба Петербурга», 1918), истово ненавидимые всем цветом раннего славянофильства. Ему не приемлемо кошелевское: «Без православия наша народность – дрянь». С этим вполне коррелирует и критика Устряловым федоровского «Общего Дела» («Проблема прогресса», 1931), «натуралистический оптимизм» которого ассоциируется у него не иначе как с непониманием трагичности, катастрофичности всей человеческой истории.