К большому удивлению Алевтины Прокофьевны, чуть только подошел, тяжело ступая и с кнутом за очкуром, Усеин к Ваське, тот отскочил, подобрав хвост, и потом, все оглядываясь, уходил от него в явном страхе, так что и Алевтина Прокофьевна сказала:

- Однако смотри ты, как он тебя боится!

- О-он зна-ает! - хитро подмигнул поочередно обоими глазами Усеин и вдруг добавил строго: - Копыта ему мягкий, кузнец ковать не хочет!.. Л-о-шадь очень старый: годов двадцать... На нога спорчен...

- Ну, все-таки лучше твоей! - даже обиделась Алевтина Прокофьевна.

- Бери мою, - тебе все равно на резня!.. Двадцать рублей тебе додачи. Ну?.. Айда!

И Усеин поднял черную (должно быть, уголь возил) широкую ладонь, чтобы сразу ударить по рукам.

- Это чтобы у меня тут твой скелет бродил, - испугалась женщина, - а ты чтоб моего мерина увечил?

- Ну, а что - увечил-увечил!.. Как это увечил?.. Я его, чтоб он да на постель спал? А, хозяйка!.. Я его, чтоб работал. Правда я говорю?

Усеин тоже обиделся. Нахлобучил шапку и отвернулся. Шишка и огромный нос делали его так очень похожим на пеликана. Уныло стояла на дороге совершенно мокрая и дрожащая чалая кобыла, иногда сгибая тонкую шею дугой, чтобы дотянуться губами до пыльной сухой травы на обочине.

- У меня тут Васька будет себе пастись, и хоть никто колотить его не будет, - начала думать вслух Алевтина Прокофьевна. - Недели через три, когда захолодает, его зарежут, так хоть мясо будет поросятам и собаке тоже... А ты его до резни еще раньше доведешь да вдобавок колотить его все время будешь...