Он и голову старался подымать выше и держался молодцеватее, чем всегда, и косил глазом, наблюдая усатого Савелия, хорошего хозяина, заботливого к лошадям.

И, осмотрев его всего очень внимательно и распутав пальцами всклоченную гриву, сказал Савелий:

- Значит, здесь тебя постигает конец, Васька!.. Конечно, ты уж под годами... Отработал... А что касается резать, хозяйка, тут есть такой человек - Степан, он же и могилы копает людям на кладбище, - он за такие дела берется, а я уж...

Тут Савелий развел куцыми руками и поглядел на Алевтину Прокофьевну совсем уже каким-то другим взглядом без обычной для него смеси простоватости с хитрецою, - степенно и несколько даже хмуро, - и закончил:

- По первах, скажу вам, хозяйка, может у меня даже на него и рука не подняться, как я его, этого Ваську, давно знаю, а Степану, - ему абы пятерку зашибить, да он же и пришлый считается - из Новороссийска... Так он мне говорил, - будто оттуда, - а там я не знаю... Касается же поросят ваших, когда колоть захотите, это я могу в лучшем виде: и заколю, и обсмолю, и расчиню все как следует... И много с вас не возьму, - что дадите. Ну, может, конечно, пока тех поросят вы дождете, меня уж на свете не станет, тогда извиняйте!

И ушел Савелий, простовато улыбнувшись, а Васька долго вопросительно глядел ему вслед.

Однажды Михаил Дмитрич пришел не один, а с небольшим худощавым пожилых лет человеком с тонкой и дряблой шеей, в старых очках, спаянных в одном месте сургучом, в огромной серой кепке, под которой оказалась небольшая голая голова, острая, собранная к затылку. Волосы у него были только на бровях - черные с проседью.

Голос у него оказался резкий, теноровый, когда, остановясь против свирепо лаявшего Уляшки, он кричал: