Ведь задолго до Октября, еще во времена Столыпинской реформы, сюда хлынули тысячи безземельных крестьян из Центральной России. Пришельцы не увидели в степи ничего, кроме пустого пространства. Раз не распахано — значит, ничье. Это было восприятие человека другой, земледельческой культуры. И казахи стали лишними на своей земле... Но теперь, спустя век, казахи уже не кочуют. И вопрос заключается в том, как сложатся взаимоотношения двух наших народов».

Мы поднимаемся вместе с Ерденом Амедиевичем на вершину этого скорбного холма. Перед нами высится стела.

Здесь   кто-нибудь   захоронен: — спрашиваю я осторожно.

— Нет, — отвечает Ерден Амедиевич. — Холм  насыпной.   Это символ...

Мой второй спутник —  Кинталь Кинталевич   Исламов.   Ему — около тридцати. Он глава фирмы.

Нас встречает широкий, сверкающий огнями мост. Въезд в столицу охраняют два барса. Это тоже символ. Втроем мы стоим на мосту над заснеженной набережной Ишима.

— Мы приехали в тихий, спокойный,   размеренный   заштатный город, — вспоминает Кинталь Кинталевич. — Хрущевские пятиэтажки, купеческие особняки, деревянные домишки по окраинам. И заросший, словно болото, Ишим.

На середине скованной льдом реки я вижу какие-то понтоны.

— Это не понтоны, — смеется Ерден Амедиевич. — Это фонтаны. Прямо   из   глади   реки   вырастают хрустальные деревья. Летом  очень красиво. Целая роща.

Трудно представить себе, что когда-то здесь рос камыш.

Воскресный вечер, и на набережной Ишима людно. Гуляют семьями, дети бросаются снежками и норовят все спуститься на лед. В беседках, несмотря на мороз, прячутся влюбленные.

— Вот эта идея набережной, — продолжает Кинталь Кинталевич. — Она родилась в конце января. Снег стаял в марте — и до седьмого июня все было сделано. За три месяца!

Я смотрю на счастливые лица моих собеседников. Они гордятся тем, что сделали, и радуются открыто, как дети.