Поведав эту историю, Николай неожиданно спросил:

- А ты сам как относишься к Сталину? Сейчас про него такое болтают...

Тогда и я рассказал ему про отца-сталинградца, о том, как я в детстве написал письмо Иосифу Bиссарионовичу, как отец получил ответ из Москвы, как он возил меня в столицу на пионерский костёр, как я в письме обещал вождю стать, как папа, офицером.

- Ну и как? Стал?

- Конечно. Это я во время отдыха не по форме.

Тогда Николай спросил, не смогу ли я встретиться с ним в городе, где он мне кое-что покажет. Я согласился.

Когда мы с ним вновь встретились, он повел меня к памятнику латышским стрелкам. На барельеф второго он указал, сказав:

- Это мой дед, и я очень горжусь им...

Потом мы побывали на какой-то горбатой улице, вымощенной брусчаткой. Подымаясь в гору, мой собеседник указал на старый, но еще приличный кирпичный дом:

- Смотри, на верхнем этаже окно наглухо заставлено кирпичами, а вся стена забелена. Там комната, в которой царевич Алексей провел последнюю ночь вместе с сопровождавшим его дядькой перед выездом заграницу. А то, что его расстреляли вместе с родителями и всей челядью, - враньё чистой воды. Мне еще брат отца рассказывал, что тот расстрел - просто инсценировка. Так надо было.

Я промолчал, потому что об этом уже слышал от своего покойного деда, проживавшего именно в тех местах, где якобы происходило убийство царской семьи. Кроме того, где-то в конце пятидесятых я сам читал в газете интервью какого-то сербского герцога, заявившего, что «брат наш Николай похоронен в нашем имении, и на его могиле всегда живые цветы...» Всё это наводит на размышления...

Но я спросил о другом:

- Брат твоего отца... он кто?

- Мой дядя. Недавно ушёл навсегда. Жаль, много знал, но не успел ничего написать. а был учителем истории. Коммунист. Партизанил.

Наша встреча закончилась около еще одного старинного дома с небольшой аллеей перед входом.