Кир налил себе еще, выпил залпом. Натянуто улыбнулся:
— Пойдем к нашим.
— Пойдем.
Но веселиться так, как вначале, мы уже не могли. То и дело я перехватывал тяжелый, замутневший взгляд, который бросал на меня через стол Кир.
Я понимал его. Наверное, лучше, чем все за столом.
Стыдно так жить. Мы преуспели. Увлеклись новой жизнью, которая, помимо многого прочего, позволяла нам забыть о том, что было там, в Афгане. Мы женились, народили детей и укрылись в новых приятно-волнующих заботах. И все было хорошо.
А Костя Пирогов остался один. Ни семьи, ни друзей. Страшно это. Страшно.
Уже ночью холодный страх вытолкнул меня из сна, выбросил из теплых и нежных объятий жены. Погнал на кухню. Дрожащей рукой я нашарил выключатель. Яркий свет ударил в глаза, немного успокоил. На подоконнике нашел сигареты. Закурил, так же нервно, как это делал Кир. Когда мы с ним разговаривали.
Только прикурив — сразу за первой — вторую сигарету, я немного успокоился.
Не боятся надо и сгорать от стыда. Надо действовать. Что-то делать.
Например, поехать к Косте. Попытаться с ним поговорить.
Я почему-то верил, что меня — своего капитана — Костя послушается. Позволит себе помочь.
«Утром, — сказал я себе. — Нет — днем. Я поеду к нему домой, поговорю, растормошу. Сделаю хотьчто-нибудь…»
3
Выбраться к Косте Пирогову я смог только под вечер. Он жил на улице Есенина.
Уже не помню толком, что меня задержало в агентстве. Какая-то мелочная, недостойная мужчины суета. Я куда-то звонил, кого-то уговаривал. Горячился, отчего в моей речи все явственнее ощущался тот дурацкий, из анекдотов акцент.
В машине — общественной «тачке» нашего агентства — я немного успокоился. Мне всегда нравилось просто ехать. Желательно — подальше и подольше, туда, где горы и солнце.