Семнадцатого января 1994 года в 4.31 утра я вместе с миллионами других жителей Южной Калифорнии пережила одно из сильнейших землетрясений за всю историю Америки. Никогда не забуду, как мы в панике вцепились в кровать, которая вздрагивала вместе с домом и, грохоча, ездила туда-сюда по холодной темноте. Ощущение было такое, словно наступил конец света, и мы уже не сомневались, что погибнем. Слава богу, этого не случилось. Следующие несколько часов мы пролежали на полу, прижавшись друг к другу, стараясь прийти в себя. И когда заработало радио, просто не поверили своим ушам: во всех репортажах сообщалось, что подземные толчки продолжались около сорока секунд. «Быть того не может, — говорили мы с мужем друг другу. — Все это длилось не меньше трех минут». Мы думали, что сообщения неточные. Но в них не было никакой ошибки. В дальнейшем ни один из наших друзей или соседей, ни один из радио- и телеведущих, с которыми я беседовала, не верил, что землетрясение продолжалось только сорок секунд. Все они, подобно нам, не сомневались, что толчки не прекращались несколько минут. Конечно же, все мы ошибались. Просто мы пережили самые долгие сорок секунд в нашей жизни.
Несомненно, это землетрясение было самым страшным из всего, что я испытала за свою жизнь. И те сорок секунд с полным на то основанием можно отнести к подлинным моментам, правда, из тех, которые мне не хотелось бы переживать слишком часто. Но тем не менее, подобно всем остальным подлинным моментам, он подарил нам многое — например, укрепил некоторые семьи, напомнив им, что на самом деле важно в нашей жизни, сблизил людей, подтолкнул многие пары к более тесным отношениям, заставил людей, знакомых и незнакомых, потянуться друг к другу в порыве сострадания и чувства общности.