Хилое, старое тело опер на костыль - бодрится и держится прямо, а немочь клонит к земле.

Вот он левой рукой огладил в ожиданье черную в проседи бородищу, подергал широко заросшие усы, потрогал старческие, шнуром чиненные очки на крутом носу, - все ревела от радости бескрайной толпа:

- Отца... Отца...

Ссохлось в глубоких морщинках изжитое лицо; казалось, остыло оно в молчаливом, в укрытом горе, но посмотрите, вы гляньте в этот миг на Отца: из впалых, глубоких орбит совсем по-молодому, как у раннего юнца, загорелись чистые глаза старика... Да и полно, какой он старик: Федору Афанасьевичу нет и полсотни лет.

- Ти-шше! - зычно и резко сорвал Павел Павлыч гам. Павел Павлыч рядом с Отцом, близкий друг, большевичище: сутул, кряжист и против Отца как дедушкин внук.

- Ш...ш...ш... Тш...ш... Цс...с...с...

По горке, на Панскую улицу, в переулке зашипело, засвистело в темноте. И вдруг тихо встало.

Тогда медленно переложил Отец из правой в левую костыль, молодо вскинул голову, поднял высоко тощую руку, - толпа вздрогнула, услышав родное:

- Та...ва...рищи!

Красным ситцем обернут клубный фонарь, трепетно бьются красные знамена, плещутся факелы в багровой полутьме, словно цветы полевые здесь и там, здесь и там красноплатные головы ткачих.

У Отца на груди - и у множества - красные ленточки вшиты в самое сердце...

- Товарищи!

И треснутым счастливым рокотом держал Отец свою предсмертную речь.

- У меня нет слов... чтобы сказать, как рад... такая великая честь: вы избрали меня председателем первого свободного митинга; свободного митинга свободных граждан.

Товарищи! Спасибо вам за эту честь.

Долгие десятки лет ждал я такого момента... Свободу ждал... И вот дождался наконец, мы с вами теперь свободны...