На допросе держал себя гордо и вызывающе, неизменно шутя и смеясь, порою презрительно издеваясь над теми, в чьей полной власти он оказался. Таким же, неизменно счастливым и уверенным явился он на суд и речь свою начал гордым заявлением; "Я не признаю вашего права судить меня, я не подсудимый, я ваш пленник. Я - один из народных мстителей, социалист и революционер.
{100} Судить нас может только сама эта великомученица истории Россия. Вы объявили войну народу, мы приняли вызов, Я жалею лишь о том, что у меня не тысячи жизней - я все их отдал бы". "Мое предприятие закончилось успехом, - говорил он в заключении. - И таким же успехом увенчается, несмотря на все препятствия, и деятельность всей партии, ставящей себе великие исторические задачи. Я твердо верю в это, и я рад, я горд возможностью умереть за нее с сознанием исполненного долга". Отвергнув все искушения и предложения властей, он пишет матери перед смертью: "...пусть же ваше горе потонет в лучах того сияния, которым светит торжество моего духа".
Выслушав приговор, он сказал: "Я счастлив вашим приговором; надеюсь, что вы решитесь исполнить его надо мною так же открыто и всенародно, как и я исполнил приговор партии социалистов-революционеров". Но за твердою нравственною бронею борца в Каляеве сказывалась чуткая и сложная душа поэта, восприимчивая ко всему прекрасному, нежная и чистая, как у ребенка. Он всегда производил впечатление человека "не от мира сего". В серой, обыденной действительности, в мире повседневной жизни он казался каким-то случайным гостем. И тот шутливый юмор, с которым он относился к себе и к окружающему, казалось, должен был скрадывать то режущее противоречие, в котором находился этот порывистый мечтатель ко всему обыденному, ежедневному...