- Да, - сказал Дюк, вздыхая, - да, возлюбленные братья мои, я встретил достойного человека, который показал мне, как опасно попасть в лапы к дьяволу. Что это бренчит у тебя в узелке, Сигби?

- Для вас это мы захватили, - испуганно прошептал Сигби, - это, капитан... холодный грог, капитан, и... кружка... значит.

- Я вижу, что вы желаете моей погибели, - горько заявил Дюк, - но скорее я вобью вам этот грог в пасть, чем выпью. Так вот: я вышел из трактира, сел на тумбочку и заплакал, сам не знаю зачем. И держал я в руке, сколько не помню, золота. И просыпал. Вот подходит святой человек и стал много говорить. Мое сердце растаяло от его слов, я решил раскаяться и поехать сюда. Отчего вы не вошли в дверь, черти полосатые?

- Прячут вас, капитан, - сказал долговязый Фук, - все говорят, что такого нет. Еще попался нам этот с бантом на шляпе, которого видел кое-кто с вами третьего дня вечером. Он-то и прогнал нас. Безутешно мы колесили тут, вокруг деревни, а Сигби вас в окошко заметил.

- Нет, все кончено, - хмуро заявил Дюк, - я не ваш, вы не мои.

Фук зарыдал, Сигби громко засопел и надулся. Капитан начал щипать усы, нервно мигая.

- Ну, что на "Марианне"? - отрывисто спросил он.

- Напились все с горя, - сморкаясь, произнес Фук, - третий день пьют, сундуки пропили. Маклер был, выгодный фрахт у него для вас - скоропортящиеся фрукты; ругается, на чем свет стоит. Куркуль удрал совсем, а Бенц спит на вашей койке в вашей каюте и говорит, что вы не капитан, а собака.

- Как - собака! - сказал Дюк, бледнея от ярости. - Как - собака? повторил он, высовываясь из окна к струсившим матросам. - Если я собака, то кто Бенц? А? Кто, спрашиваю я вас? А? Швабра он, последняя шваб-р-ра! Вот как?! Стоило мне уйти, и у вас через два дня чешутся обо мне языки? А может быть, и руки? Сигби, и ты, Фук, - убирайтесь вон! Захватите ваш дьявольский узелок. Не искушайте меня. Проваливайте. "Марианна" будет скоро мной продана, а вы плавайте на каком хотите корыте!