"Гулянье" происходило всегда очень нехитро, скучно и заключалось в следующем: Евстигней садился на крыльце трактира, рядом с каким-нибудь мужиком, молчаливо грызущим семечки, и начинал ругаться со всеми, кто только шел мимо. Шла баба - он ругался; шли парни - он задевал их, смеясь их ругательствам, и ругался сам, лениво, назойливо. Он был силен и зол, и его боялись, а пьяного, поймав где-нибудь на свалке, - молча и сосредоточенно били. И он бил, а однажды проломил доской голову забойщику с соседнего прииска; забойщик умер через месяц, выругав перед смертью Евстигнея.

- Стой, ядреная, стой! - кричал Евстигней с крыльца какой-нибудь молоденькой, востроглазой бабенке в ярком цветном платке. - Стой! Куда прешь!

- Вот пса посадили, слава те господи! - отвечала, вздыхая, баба. Хошь вино-то цело будет... Лай, лай, собачья утроба!..

- Куда те прет? - кричал Евстигней. - В зоб-то позвони, эй! слышь? Зобари проклятые...

- Лай, лай, - дам хлеба каравай! - отругивалась баба, оборачиваясь на ходу. - Зимогор паршивый! Галах!

- Валял я тебя с сосны, за три версты, - хохотал Евстигней. - Зоб-то подыми!..

Мужик, грызший семечки, или одобрительно ухмылялся даровому представлению, или говорил сонным, изнемогающим голосом:

- Охальник ты, пра... Мотри - парни те вышибут дно.

- Ого-го! - Евстигней тряс кулаком. - Утопнут!..

Если в поле его зрения появлялась заводская молодежь, одетая по-праздничному, с гармониями в руках - он набирал воздуха, тужился и начинал петь умышленно гнусавым, пискливым голосом:

Ма-а-мынька-а р-роди-мая-а,