_______________

* Высшее административное должностное лицо штата.

Все же, когда карета с зажженными фонарями, тускло горевшими в утреннем свете, показалась из-за поворота и тяжело подкатила к грубо сколоченной лачуге, служившей почтовым двором, он решил быть начеку. Какой-то заспанный субъект, стоя в дверях, принял немногие письма и посылки, но единственным новым пассажиром был, очевидно, Кларенс. Пропала надежда, что его таинственный предшественник появится откуда-нибудь из-за угла в последний момент. Войдя в карету, он быстро оглядел своих спутников и убедился, что незнакомца среди них нет. Ехали главным образом мелкие торговцы или фермеры, два-три старателя и какой-то американец испанского происхождения - человек более высокого круга. Зная, что люди этого класса предпочитают ездить верхом и редко пользуются почтовой каретой, Кларенс обратил на него внимание, и их взгляды несколько раз скрестились с выражением взаимного любопытства. Вскоре Кларенс заговорил с ним по-испански; путешественник ответил непринужденно и любезно, но на следующей остановке сам спросил о чем-то кондуктора с явным акцентом жителя Миссури. Любопытство Кларенса было удовлетворено: это был, очевидно, один из ранних американских поселенцев, которые так долго жили в Южной Калифорнии, что переняли и язык и одежду испанцев.

Разговор в карете коснулся вечерних политических новостей - вернее, это было, по-видимому, ленивое продолжение недавнего горячего спора, один из участников которого, рыжебородый старатель, теперь ограничивался глухим ворчанием, выражавшим несогласие. Кларенс заметил, что миссуриец не только забавлялся, слушая спор, но, судя по лукавому блеску его глаз, сам и был коварным подстрекателем. Поэтому он не удивился, когда тот вежливо обратился к нему с вопросом:

- А в ваших местах какие настроения, сэр?

Но Кларенсу совсем не хотелось вступать в разговор, он коротко ответил, что едет из Сан-Франциско и пассажиры, должно быть, осведомлены обо всем не хуже его... Быстрый, испытующий взгляд, брошенный незнакомцем, заставил его пожалеть о своих словах, но в наступившей тишине рыжебородый пассажир, у которого, видимо, накипело на сердце, решил заговорить. Хлопнув себя огромными руками по коленям и нагнувшись далеко вперед, так что его огненная борода казалась головней, брошенной в самую гущу спора, он угрюмо сказал: