Весьма часто с целью плотского искушения Дьявол сам принимал вид женщины и являлся в пустыню либо заблудившуюся красавицей, либо грешницею, ищущею покаянья, либо благочестивою девицею, жаждущею тоже приобщиться к аскетическим подвигам. По человеколюбию или слишком твердой уверенности в своей добродетели, пустынножитель принимал обманную деву в тесной своей келейке и обыкновенно в самом непродолжительном времени погрязал в грехопадении. Истории этого рода бесчисленны.

Часто демону мало уронить инока в запретнейший из грехов, ему еще надо насмеяться. Например, как только отшельник заключал красавицу в свои объятия, демон исчезал, оставляя незадачливого святошу в смешной и непристойной позе. Но чаще всего бес, искушая пустынника, не заходил в соблазнах своих до такого яркого реализма, что подсыл женщин или собственное воплощение в женщину, а довольствовался тем, что будил и раздражал желания, не находящие удовлетворения.

Тех, которым Дьявол не умел нанести никакого другого вреда, он мучил сладострастными снами и ночными галлюцинациями. Бессознательный и, следовательно, безответственный грех такого рода не мог быть опасен сам по себе, но наводил уныние, как симптом дурного общего состояния отравленной души, и развращал ум воспоминанием о развратном видении. Словом, от страстных помыслов нельзя было уйти даже в пустыне.

Церковь запрещает малейшие проявления страсти. Каждая страсть имеет своего демона; если убивают страсть, убивают демона. Жизнерадостность тоже была плодом деятельности Дьявола. Насколько бесоугоден смех, настолько же богоугодны слезы. Хорошие монахи никогда не смеялись, но часто плакали. Ибо человек пришел в мир терпеть наказание, а не радоваться.