— О! Борис Николаевич! Великий реформатор! Великий. Я перед ним преклоняюсь, — ответил Женя и продекламировал:

— О Tannenbaum! О Tannenbaum! Wie grun sind deine Blatter.

Сам же и перевел:

— О ель! Как зелены твои листья… то есть, конечно, иголки. Прекрасное, могучее дерево. Я, знаете ли, испытываю с ним некое родство. Чувствую его дремучую языческую лохматость.

— У вас не только родство, — сказала, разглядывая лысую танненбаумановскую голову, Аня, — у вас и внешнее сходство несомненное.

— Могучее дерево, могучее, — согласился Женя. — Устремленное ввысь.

Я подмигнул Лукошкиной и показал ей большой палец.

— Да, — продолжал Женя, — устремленное ввысь, как… э-э…

— Фаллос, — сказал я.

Жизнерадостно заржали Повзло и Соболин. «Фи!» — скривилась Лукошкина.

— Как фа?… — изумленно спросил Танненбаум. — Странно… я хотел сказать: как ракета.

— И я тоже. Фаллос. Так штатники называют свою новую ракету-носитель. На Венеру полетит. Фаллос — он всегда на Венеру.

— А-а, — уважительно произнес Женя, — я не знал… Фаллос.

* * * 

Бывшая комсомольская база отдыха находилась на большой поляне посреди соснового леса. Посредине стояло двухэтажное строение в форме буквы "Т", поодаль были разбросаны отдельные домики, стилизованные под швейцарские шале. Светились окна, на стоянке сбились в стаю несколько автомобилей разной национальности и цены: от моей любимой отечественной «Нивы» до навороченной «тойоты-лэндкрузер».

— Уже собирается народ, — сказал, кивнув на машины, Танненбаум. — Коллеги-журналисты… акулы, так сказать, пера.

Мы тут, конечно, не столица… провинция.

Но есть очень острые перья. Очень острые.

Как… э-э…

Я уже собрался подсказать Танненбауму, на что похожи острые журналистские перья, но Лукошкина сделала мне страшную морду.

— …как шпаги, — закончил свою мысль Женя. Он — определенно — любил глубокие, небанальные метафоры. Острые, как… фаллос.