- Собираться будем! Укладываться! - не отставал от него Костя.

- Зачем? - спросил отец, приоткрыв один глаз.

- Как зачем?.. А куда же мы едем?

- Мы, брат, едем на конец света...

- Где это "конец света"?

- А где железная дорога кончится, там и конец... Там и встанем...

- А это... это близко от Харькова?

- Можешь не беспокоиться... и меня не беспокой... далеко, очень.

Костя долго смотрел на такой знакомый ему с начала его жизни широконоздрый нос отца, плоские бритые губы, глаза с белыми ресницами и круглую голову, остриженную под ноль, и спросил:

- А в Харькове долго будет стоять поезд?

Угадав его следующий вопрос, Прудников ответил на него:

- Нет, к маме твоей мы съездить не успеем: поезд будет стоять всего минут двадцать.

- Вот и Харьков! Смотри - Харьков! - сказала чернобровая своему Арику.

- Харьков! - повторил Арик громко.

- Харьков, - прошептал Костя и кинулся к окну.

И все время, пока стоял поезд, он не отходил от окна и во всей торопливой толпе на перроне огромного вокзала разглядывал только молодых высоких женщин с русыми, подстриженными у плеч волосами.

- Как же это так? Мама в Харькове, а не было ее на вокзале... а? спросил Костя отца, когда поезд двинулся дальше на юг.

- А зачем же ей было выходить на вокзал? - удивился Прудников. - Я ведь ей не писал, что мы едем и чтоб она вышла к такому-то поезду...

- А почему ты... почему не писал?

- Э-э, почему, почему?.. Она теперь занятой человек... Она ведь не сидит теперь дома, как в Москве сидела, а служит...

Костя задумчиво свернул свиное ухо из полы отцовского пиджака, шевельнул это ухо туда-сюда, но тут же бросил и ничего уж не спросил больше о Харькове.

В Джанкой приехали ночью. Здесь была пересадка на Керчь, самый рыбный из городов Крыма. Костя устроился для спанья в уголку на лавке, и до утра кругом него клокотал вокзал.