Поужинали в таверне хозяина. Выспались хорошо под шум горной речки, а утром, после завтрака, окружным путем спустились на деревенскую площадь. Там за белыми столами уже сидели местные. Наше появление отвлекло их. Они повернулись к нам и стали рассматривать... Кто-то кому-то подносил кофе. И мне принесла женщина. Когда же настал момент расплатиться, Зенос остановил меня:

— Вас угощает человек, — сказал он, взглянув на старика, сидящего за соседним столом.

Ему могло быть лет девяносто, а может, и все сто. Но здесь, в горном воздухе вокруг лесов, он выглядел гладким, свежим и бодрым. Он посмотрел на меня многовидевшими глазами, и я кивком головы поблагодарил его.

Вот таким образом, прекрасно, мы распрощались с Троодосом и, спускаясь на равнинную часть Кипра, к морю, не подозревали, что с каждым километром все увиденное здесь превращается в воспоминание. И почувствуем это только у себя дома, в снежной еще Москве.

В Никосии, в Археологическом музее, я глядел на обломки античных скульптур, а у самого вертелось в голове: как же долго на этом белом свете нас не было, как же поздно я родился... Всякий раз, когда случается вот так разглядывать древние скульптуры, я вспоминаю знаменитую клавесинистку Ванду Ландовску. Она гостила у Родена, большого любителя клавесинной музыки, он водил ее по своему домашнему музею античной скульптуры и с такой теплотой говорил о каждом куске мрамора, что Ландовска не выдержала: «Маэстро, почему бы вам не слепить им руки и недостающие части?» Великий Роден смутился, не сразу нашелся: «Мадам, я не смог бы этого сделать...»

Уже на улице я не без иронии сказал Марии:

—  Мария, в нашем представлении греческие боги синеглазые, кудрявые блондины.