- Да, сказал.

- Так значит нам с тобой надо сегодня поговорить с глазу на глаз, и, если угодно Богу, по-дружески.

Тома, как ни казался он только что горластым и крикливым, на самом деле не выпил и четверти того, что ему надо было, чтобы хоть немножко захмелеть.

- По-дружески? - повторил он еще суше Винсента, - По-дружески? Винсент, приятель, раз это так, а я надеюсь, что это так, на кой черт прерывать наш вечер и уходить из этого места, где вино совсем недурное? Подходи лучше, садись сюда и выкладывай свою историю!

Винсент Кердонкюф отрицательно покачал головой.

- Нет, - сказал он, - это невозможно, Тома. Только мы двое, ты да я, и никто больше, должны знать эту историю. И я тебе повторяю: пойдем со мной куда сам скажешь, но только один, как и я.

Тома, ничего больше не возражая, но так резко, что толкнул стол и опрокинул множество стаканов, поднялся с места.

- Черт возьми! - воскликнул он, глядя на своих матросов. - Я не часто скрытничаю перед этими вот людьми. И все мне свидетели, что и на этот раз, если я играю с ними в жмурки, так не по своей воле.

И, как и следовало ожидать, никто не опроверг его слов, а некоторые даже довольно громко заворчали, причем один даже крикнул:

- Накласть в рот Рэйтеру и всем, кто нам мешает, и здесь, и всюду.

- Ну, ну, тихо! - приказал довольно вяло Тома.

Чуточку язвительно Винсент Кердонкюф выразил ему свое восхищение.

- Приятель Тома, тебя здорово любят...

Готовый, наконец, перешагнуть через стол, чтобы последовать за "своим приятелем Винсентом", Тома Трюбле не забыл опоясаться шпагой, - шпагой покойного Гильома Морвана, капитана, - и опять-таки точно таким же манером, как это сделал кавалер Готье Даникан в доме старого Мало...

VIII

Тома Трюбле, шедший впереди, выйдя из дверей кабака, тотчас же остановился и повернулся к следовавшему за ним Винсенту Кердонкюфу: