- Я то же говорю. Только как же ты пристал, парень?

- На одном руле (Приставали на абордаж, управляя одновременно рулем и парусами.), раз все постарались забраться поглубже в трюм. Я чуть ли не один и был на палубе. Но как только мы встали борт к борту с неприятелем, я живо выгнал всех наверх...

- То есть?

- Гранатами, черт побери! Которые я им побросал на головы! Этак ребятам стало жарче снизу, чем сверху. Вылезли, поверьте. И в такой ярости, что стало совсем просто двинуть их на того. Тем более, что это племя канониров и не подумало даже бросить свои пушки, чтобы нас встретить. Им кроме банников (Банник - род метелки, которой чистились пушечные стволы.) нечем было и крыть, можно сказать. Живо все кончили.

- Опять скажу - хорошо! А призовое судно?

- Потоплено, сударь. Рук не хватало, чтобы его увести. У нас и так было семнадцать убитых, как я докладывал вам, да сорок-сорок пять раненых, из которых добрая половина либо изувеченных, либо выведенных из строя. К тому же приз стоил гроши: никакого груза и старый корпус.

- Сколько пленных, Тома Трюбле?

Тома Трюбле, переступая с ноги на ногу, покачал свое грузное тело и улыбнулся:

- Чего, сударь? Какие там пленные! Во-первых, не хватало помещения. А потом ребята слишком перетрусили, - теперь это приводило их в смущение. Невозможно было оставить на "Большой Тифене" свидетелей такой штуки - как малуанцы попрятались в трюм от неприятеля. Никак невозможно! Потому, когда топили Голландца, я не обращал внимания на его экипаж. Ну и вот. Что об этом толковать,

- У них были шлюпки?

- Да... поломанные чуточку... Но они сколотили вроде как бы плот... И потом они всегда отлично плавают, эти голландские крысы...

Тома Трюбле от души рассмеялся.

Арматоры тоже смеялись. Только один Жюльен Граве возразил для проформы

- Все же, милый мой Тома...

Но господин де ла Трамбле, старший среди всех, положил ему на плечо руку.