Тимур, глядя в помертвелое, круглое, лоснящееся лицо, шептал:

- Где Дом Звездочета?

- Государь... великий...

- Ну?

- Не виноват... Не виноват! Не я!

- Ну!

- Великий... Не я!

- А кто?

- Уж давно. Года два, как... Приказ был.

- Чей?

- От правителя... от самого - да благословит аллах его имя, - от самого, от Мираншаха...

- Что... Что? Когда?

- Уж года два назад... Сам Мираншах, да благословит аллах...

Ярость Тимура вдруг сменилась горячей волной горечи, волной горя и боли.

Он слез с седла и, подхваченный под руки, медленно, тяжело хромая, поплелся к шатру, раскинутому на той площадке, где прежде стоял дом. Перед входом в шатер вскинул гибкие ветки, усыпанные багровыми шипами, одинокий куст одичалой розы.

Он молча опустился на зеленый тюфячок и махнул, чтобы все отошли прочь.

Вокруг наступила тишина. Никто не знал причины гнева повелителя. Никто не смел говорить. Даже, казалось, дышать все вокруг перестали. Лишь лошади на приколах похрапывали да позвякивали чем-то. Да издали достигал сюда гул воинств, проходивших на походе стороной от этого уединенного места.

Когда наконец ближайшие из вельмож приблизились к шатру, они увидели его, сжавшегося в комок, маленького среди огромных подушек.

Не предлагая вельможам ни сесть, ни даже войти в шатер, он тихо спросил:

- Ну? Видели?

Все молчали.

Уставясь в широкую бороду Шах-Мелика, повторил:

- Видели? Кого миловали...

Тимур поднял длинное, отяжелевшее лицо; блеснули маленькие, глубоко запавшие, полные горя глаза.

Сказал с укором:

- Кого оправдывали?.. Мы созидаем, а он рушит! Дикий кабан!

Ждали гнева, ярости, а он, трудно поднимаясь с тюфячка, запутавшись в полах халата, никак не мог встать, не замечая, что наступил на полу халата, и только укорял: