Здесь можно сослаться на первую проповедь Прокла Константинопольского, состоявшуюся около 430 года н. э., или проповедь Кирилла Александрийского на открытии Эфесского Собора в 431 году. В последнем случае оратор говорил о «Пресвятой Деве и Богородице» как о «непорочном дворце-сокровище девственности, духовном рае второго Адама; эта двойственная сущность возникла как сплав… и стала единой связью, соединяющей человека с Богом».
В последнем случае Она превозносится как «мать и девственница […] которая прославляет Святую Троицу и поклоняется Ей, распятие Спасителя, которое вознеслось во славе, благодаря которому торжествуют Небеса, радуются ангелы, изгоняются бесы, преодолевается искушение и даже падшие грешники возносятся на самые Небеса».
После решения Эфесского Собора, который назвал Деву Марию Пресвятой Богородицей (Theotokos), ее культ стал распространяться как лесной пожар при порывах сильного ветра. В одном из своих законов император Юстиниан
Здесь бросается в глаза существенное расхождение с Библией, где Дева Мария упоминается всего в нескольких местах. Впоследствии ее культ получил повсеместное распространение и постепенно становился все более и более значимым. Сначала ее провозгласили Пресвятой Богородицей, затем появился догмат о Непорочном Зачатии, а позднее — новый догмат об Успении Пресвятой Богородицы. Хотя Успение вошло в христианскую веру уже в XI–XII веке, оно было окончательно ратифицировано только в 1950 году папой Пием XII.
Такое развитие культа Девы Марии может вызвать изумление, если учесть, что оно происходило в жестких рамках патриархального христианского вероучения. В конечном счете голубь Девы Марии — это птица богини Венеры. Разумеется, было немало сомневающихся. Существовали секты, которые верили в то, что Святой Дух является фемининным по своей природе, а потому в Царствии Небесном существует обычное святое семейство: Отец, Мать и Сын. Эти верования очень давно были подавлены, и на церковных соборах принято решение, что Святой Дух по природе своей должен считаться маскулинным. Как заметил Юнг в своем эссе о Троице,