- Ну и ладно. Если ты ничего не понимаешь, то, сделай одолжение, замолчи.

- Однако я не раз давал тебе советы, - возразил я, - и ты соглашалась со мной. А сейчас я высказал свое мнение только принципиально.

- Держи его про себя, свое мнение, - отрезала Ольга, расправляя пожелтевшие кружева. - Вот.

- Милая, - сказал я, смеясь, - ты бы легла. Ты сонная и раздражаешься. А платья посмотришь завтра; торопиться, кажется, некуда.

- Ну, я уж не могу, - сказала жена, нерешительно рассматривая голубой шелковый лиф. - Начала, так надо кончить. А если скучаешь, почитан мне.

Я послушно сел к окну и раскрыл новую книжку журнала, приготовляясь прочесть рассказ известного, давно не писавшего литератора.

- Ну, слушай, - сказал я. - "Тяжелые дни", глава первая.

- Знаешь, Павлик, - встрепенулась жена. - Я лучше завтра это сделаю. Надо будет и нафталином пересыпать. А?

- Конечно, - усмехнулся я, - ведь это же я и сказал тебе две минуты назад.

- Спасибо.

- Не за что.

Наступило короткое молчание.

- Крошка, - сказал я. - Ты, детка, капризничаешь. Бай-бай пора... Ложись-ка, ложись.

- Спа-ать... - зевнула Ольга. - Скучно. А ты мне почитай, пока я усну...

- Ну, разумеется.

Она стала раздеваться, и я, сидя спиной к ней, по шороху угадывал, какая часть туалета сейчас снимается Ольгой. Вот легкий, упругий треск - это расстегивается кофточка; неуловимый, интимный шум - падают юбки; мягкое волнение воздуха - распущены волосы. Стукнули отброшенные ботинки, и Ольга босиком подошла сзади ко мне, закрывая мои глаза маленькими, теплыми руками. Я поцеловал ее пальцы, встал и сказал:

- Пол холодный, и ты простудишься.

Она сонно улыбнулась прищуренными глазами и села на кровать. Потом юркнула под одеяло и выставила розовое, хорошо знакомое мне и милое лицо.

- Бр... вот холодище, - капризно протянула она. - Завтра с утра - все печи; слышишь, Павля?