Солнце все выше в белесой, пыльной мгле. Максиму нестерпимо печет открытую голову, а под ложечкой лед, и бьет озноб... Пить хочется... И река плещет желтой волной рядом. Кто бы принес испить...

- Мамынька! - шепчет Максим, склонясь к нахлестке фуры. - Пить!..

Мамыньки нет. И дядя ушел куда-то и вернется ли, кто знает? Мальчик тяжко забылся под солнечным пеклом - припадок лихорадки прошел сном, и было уже за полдень, когда он проснулся, услыхав сквозь дрему кем-то сказанные слова:

- А мальчишка-то чей?

И голос дяди Игната ответил:

- А кто его знает. Теперь все хлопцы ничьи.

Максим поднялся в фуре и увидел, что дядя Игнат стоит перед волами, а вместе с дядей в поддевке и картузе старый прасол с посошком из можжевеловой узловатой палки в руке. Прасол потыкал посошком исхудалые бока волов:

- Одна кожа да кости...

Максим понял, что дядя продает волов на мясо. Мальчик, вцепясь в грядку фуры руками, сипло, но громко сказал:

- Волы-то мои!

Старик посмотрел на Максима из-под седых бровей щелочками серых пустых глаз и спросил:

- А ты кто?

- Хозяин.

- Как - хозяин?

- Так, хозяин.

И Максим рассказал, что батьку и мамку свезли в холерный барак.

- А это все теперь мое.

Мальчик положил руку на грядку фуры, потом на плуг, протянул руку к волам и повторил: "Мое". Старик рассмеялся:

- Так, говоришь, хозяин ты?

- Хозяин.

- Теперь, милый мой, хозяев нет.

- Я наследник, - ответил Максим серьезно.

Отец его всегда называл наследником.

Старик рассмеялся еще пуще:

- Наследник? И наследников ноне не полагается.

Прасол снова обратился к волам и, тыча в их бока палкой, щупая кожу, стал торговаться. Дядя Игнат не уступал в цене, и Максим с радостью понял, что продажа расстраивается.