«Как проститутка — да извинят меня присутствующие здесь женщины, — иронизировал с трибуны проводник сталинских мыслей в массы Мехлис, — переходит из рук в руки, так Польша отдавалась то Франции, то завязывала серьезный роман с Берлином. Сейчас польская мадам объявила, что она заняла твердую позицию и ищет серьезного партнера, обязательно со средствами. Посмотрим, что выйдет из этого».

Англичане бомбардировали Берлин предложениями о сотрудничестве и разделе «сфер интересов», обещая прекратить переговоры с СССР и в то же время шантажируя немцев самим фактом переговоров — все в духе традиционной британской политики вечных интересов. «Англия — это профессиональный поджигатель войны, но двурушник, но ловкий двурушник, — вещал Мехлис. — Ее политика проста — уничтожать своих вероятных противников чужими руками, втягивая их в войну с кем угодно, особенно с Советами, а я приду к концу самым сильным и буду диктовать».

Фюрер уже твердо решил, что частные английские уступки в принципе проблемы не решают и для завоевания гегемонии в Европе нужна небольшая победоносная война: «Необходимо применение вооруженной силы прежде, чем произойдет последнее крупное столкновение с Западом. Нужно испытать инструмент войны». На майском совещании с руководителями вермахта Гитлер предупредил генералитет: «Национальное объединение немцев, за немногими исключениями, осуществлено. Дальнейшие успехи без кровопролития достигнуты быть не могут».

Но для претворения немецкой мечты — разгрома Франции и «расплаты с пожинателями плодов Версальского диктата» — требовалась покладистая Польша, которая, однако, не изъявила желания поступиться своим суверенитетом и пристегиваться к германской упряжке (нет, поделить с немцами Советскую Украину в Варшаве были бы и не против, но на условиях равноправного партнерства; только зачем рейху под боком еще польская империя).