Шестым участником экспедиции был проводник. Но он подсел в машину уже в пути, далеко от города.

А уж Кава, конечно, прыгнула в кузов первой. Она прекрасно понимала, что это за приготовления идут в доме и почему грузят полуторку. Не считая нужным скрывать нетерпение, она только ждала минуты, когда погрузка будет кончена, и сразу заняла свое место. Собака привыкла к поездкам на машине. Не впервой...

И вот все уселись, задернули полог брезентового кузова и постучали по кабине: трогай! Загудел стартер, чихнул мотор, и машина понеслась. Фигуры провожающих становились все меньше, вот уже не видно голубой кофточки Веры и белого платка в руке Варвары Петровны, мелькают дома, и город остается позади. Из-под колес машины вынырнул мостик, сбоку проплыло серое здание телеграфа, и через несколько минут перед водителем стала разматываться бесконечная, вся в поворотах и подъемах каменистая лента таежного шоссе.

В машине молчали. Усков с минуту поворочался в полутьме кузова на мешках и ящиках, подозвал к себе Каву и задумался. Орочко, уставший от сборов, привалился к тюку и дремал. Борис шумно и часто вздыхал. Он тяжело переживал разлуку. С кем? Догадаться было нетрудно. Все, о чем бы он сейчас ни подумал о парке с тенистыми деревьями, о светлой и широкой бухте, об уютном домике Усковых, о далеком Томске, где остались друзья и товарищи, - все почему-то обязательно связывалось с образом Верочки Усковой. То он видит ее на волейбольной площадке парка, веселую и подвижную... То она бежит по шуршащей гальке на берегу бухты, и волны ласково тянутся к ее ногам... То, наконец, всплывают минуты прощания: нежный взгляд, напускное веселье и долгое рукопожатие... Борис огорченно вздыхает, благо, за шумом машины это остается незамеченным.