— Мы можем уйти, — сказал я. Вера кивнула.

— Ты-то можешь, а вот ее я не отпускаю,

— Влад, что ты несешь?

— Я не несу… я раз-го-ва-ри-ваю… я тебя, Верка, предупреждаю! Чего ты из себя тут корчишь? Рассказать, что было на даче?

— Влад! — выкрикнула Вера.

— А… Влад! Ну, рассказать, как мы в постельке барахтались?

— А ты подонок, Влад, — сказал я.

— Ну, ты стебок, — сказала Маринка непонятно про кого,

— Подонок? Я подонок? А ну пошел вон из моей квартиры, урод. Валите все отсюда, кроме Сани…

— Ну и слава Богу, — сказала вдруг Вера. — Пойдемте, ребята?

— Все валите, — заорал Влад и ударил кулаком по столу. Попал по фужеру. Тонкое стекло лопнуло, из руки обильно хлынула кровь. Вскрикнула Маринка.

— Во, кровь! — сказал Саня.

— Нужно перевязать, — сказала Вера.

— Вали, вали… без сопливых скользко… Саня перевяжет.

И мы ушли. На улице было уже темно, сыпался мелкий дождь. Листва блестела в свете дождя. Мы остановились под фонарем. Настроение было гнусное. Как будто тебе плюнули в лицо.

— Ладно, — сказала Маринка, — я пошла… пока, стебки.

И она ушла, засунув руки в карманы куртки.

— Погуляем? — спросил я неуверенно.

— Дождь, — пожала плечами Вера. — И, если честно, нет настроения.

— Давай пойдем на площадку… спрячемся в «теремке».

— А у тебя сигареты есть?

— Есть… кажется. — Я пошарил по карманам и достал пачку «Родопи». Выяснилось, что сигарета последняя. — Во! Есть… ты же не куришь.

— Вот и хочу попробовать…

: — Как знаешь, — ответил я.

И мы пошли на детскую площадку с песочницей, уродливой горкой и теремком. Теплый сентябрьский вечер на излете бабьего лета сочился дождем, а рядом со мной сидела самая красивая девушка на свете. Я прикурил сигарету и передал ей. Тогда, в семьдесят девятом, я еще не слышал «Окурочка», и слова «…сам пьянел от того, как курила ты „Тройку" с золотым на конце ободком» были мне неизвестны. Но именно так я ощущал…