Семь десятилетий бандитской диктатуры воспитали у нас аллергию на слово "революция". Нам часто бывало трудно понять, какую "музыку" призывал слушать Александр Блок, какую желаемую стихию могли обнаруживать в событиях 1917 года его современники и, наконец, что побуждало Осипа Мандельштама или Бориса Пастернака подыскивать нравственные оправдания происходящему. Пожалуй, сегодня многие вопросы и ответы выглядят иначе, и здесь заслуга не только нашей большей информированности или нынешней идеологической свободы. Именно в последние годы из современной практики, а не из истории, мы смогли убедиться, что фашизм и коммунизм в своем близнечном братстве, действительно, подобны партии и Ленину -- равны в ненависти к свободе и либерализму (и в политике, и в религии, и в культуре), в глубоком презрении к человеческому достоинству, к ценности отдельной человеческой жизни, в любви к серости, помпезности, безликости и однообразию. Какими парадоксальными или, напротив, закономерными путями все это вырастало из, казалось бы, многоцветной жизни рубежа веков -- тема отдельная. Здесь важнее вспомнить, что приветствовали революцию, ощущали ее нравственную неизбежность и необходимость писатели, проявлявшие либерализм как в политических взглядах, так и в искусстве, и они же -- кто позже, кто раньше -- ясно осознали, что от "стихийной" и "нравственной" революции (другой вопрос, может ли такая быть в природе; речь не о наших взглядах, а о тех, что без нас были вербализированы) очень быстро не осталось и следа. Большевистский режим ни окаком либерализме не помышлял, хотя лозунги свободы и "человеколюбия" (не в людоедском смысле) неустанно провозглашал. Вспомним выступления Блока после "Двенадцати", роман "Мы" Евгения Замятина, социал-демократа с немалым дореволюционным стажем, сатиру Маяковского -- их авторы поняли, что в результате октябрьского переворота прежний, далекий от либеральных идеалов государственный строй сменился еще более удаленным от этих идеалов.