— Скоро, Марина Борисовна, вы именно так и будете думать: раньше был рай.

— С ума сойти!

В коридоре прозвучало несколько выстрелов. Ну веселуха…

В остальном день был похож на все прочие: вялотекущий цейтнот с массой мелких (и не очень) заморочек. Ничем не хуже и не лучше других.

В полдень объявился Родя Каширин — в хлам пьяный, с ящиком дорогущего коньяку и пачкой фотографий. На фотографиях были фабрика, яхта и вилла, которые завещала ему в бозе почившая аргентинская тетушка… Родя пытался спеть аргентинское танго. Он старался. Очень сильно старался, но все равно у него получалось что-то типа «…четвертый день пурга качается над Диксоном». Ох, горюшко! Не приведи Бог получить наследство. Ведь нормальный же мужик был. АН нет — «счастье привалило».

На коньяк я наложил арест, Родю уложил спать…

Вот такой был денек двадцать восьмого августа. Чумовой, но в целом безмятежный.

В девятом часу вечера мои сотруднички разбрелись кто куда, свернулись киношники… Мы с Худокормовым заскочили в кафешку на Невском, попили кофею и немного потолковали о том о сем. И тоже разъехались по домам. Пожелали друг другу удачи, сказали «до завтра» и разъехались.

Я и думать не думал, что увижу Яна Геннадьевича сегодня снова… Да еще где увижу и как увижу!

Телефон зазвонил, когда я припарковал свою «хонду» возле дома. Было темно, душно, в свете фар кружилась пара мотыльков…

И — зазвонил телефон.

— Андрюха! — сказал голос Повзло из трубки. — Андрюха, только что напали на Худокормова. Ударили по голове… Он в бессознательном состоянии.

— …твою мать! Где? Кто? Как?

— В подъезде его дома. Ты можешь сейчас подъехать?

— Могу. — И я погнал на Васильевский.

Город к вечеру уже опустел, дорога, на которую днем ушло бы не менее сорока минут, была свободна, и я долетел до улицы Кораблестроителей всего за четверть часа.

Возле подъезда стояли «скорая», милицейский УАЗ и «десятка» Повзло. Толпились возбужденные жильцы. В приоткрытую дверь «скорой» я увидел Яна Геннадьевича.