Тайницкий, души не чаявший в Игнатьеве и друживший с ним не по чину, однажды взгрел его за безрассудство. Игнатьеву вручили саперную лопатку, категорически запретив выходы за передний край без предварительной подготовки.

-- Слушаюсь! -- кротко отвечал Тайницкому Игнатьев.

И, вернувшись с ничейной полосы в батальон, подробно и красочно живописал:

-- Всю ночь копал -- страсть! Очи повылазили, ручки-ножки гудят, а копаю. Ой, копа-а-ю!.. Основную ячейку сделал. Раз. Еще, про запас. Два. Глубина -- у!.. -- И он, поднявшись на цыпочки, показывал рукой выше головы. -- А вот тут, внизу, тут вот ступенечку оборудовал, -- он приседал и жестом любовно обрисовывал контуры ступенечки. -- Ладно, думаю, для себя работаю... А светло стало -- благодать! Сидишь, как на завалинке, никакого волнения!

-- То-то и оно! -- благодушно соглашался довольный комбат. И лишь потом выяснилось, что все эти "ячейки" и "ступенечки" -- выдумка, что лопатка, притороченная Игнатьевым к ремню, так и лоснится первозданной смазкой, ни разу не вынутая из чехла... Только ручку -- ведь она на виду -- Игнатьев, готовясь к докладу, накануне тщательно вымазал глиной у незамерзшего ключа...

Так и доигрался Игнатьев до ранения -- хорошо, что и на этот раз отделался, в сущности, легко, мог и погибнуть...

Чисто, аккуратно смазанная винтовка и оптический прицел, спрятанный в плотный кожаный футляр, были в полном порядке.

-- Спасибо, комбат, -- сказал Игнатьев.

-- Я ее, как милую, берег, -- кивнул Тайницкий. -- Были тут желающие: дай, постреляю. Не дал!

В землянке потемнело, в нее, загораживая вход, протиснулся широкоплечий, пожилой, усатый солдат в шинели с поднятым воротником и шапке с опущенными ушами.