Разведчики прикрывали отход дымовыми шашками. Едкое облако слепило глаза, забивалось в нос, и Морозюк шел наугад, спотыкаясь, падая и вновь поднимаясь...

Только к утру затих бой.

Игнатьев открыл глаза. Он лежал на нарах в незнакомой землянке. Лицо и шея его были забинтованы. Пахло нашатырем. От жарко натопленной печурки тянуло горелым.

-- Эх ты... -- наклонилось над ним свирепое лицо Тайницкого и... тотчас расплылось в улыбке. -- Эх ты... -- повторил комбат и вместо ругательства почему-то потер у Игнатьева за ухом. -- Красавчик... Хорошо он тебя разукрасил...

За спиной комбата послывался женский смешок. Такой, что Игнатьев тоже засмеялся, но стало больно, и он сморщился, удерживая стон.

-- Тихо, тихо! -- подошла к нему Зина. -- Лежите, лежите...

Закружилась голова, и Игнатьев опять лег. Его охватила слабость -- как сон.

-- Придется поваляться, иоиятао? -- сказала Зина.

-- Спит? -- услышал Игнатьев сквозь дрему густой' голос Морозюка.

-- Не видишь? Зачем спрашиваешь? -- одернул его строгий голос Мамеда,

В сумке немецкого саайлера, которую разведчики принесли вместе с Игнатьевым, Тадницкий обнаружил небольшую, в ладонь, толстую ааписную книжку. Это был дневник. Немец писал настолько мелко, что Таи-иицкому пришлось вывинтить из бинокля окуляр и пользоваться им, как лупой, чтобы разобрать написанное. "Осторожничал, фашист, и зрение у него отличнейшее", -- решил Тайницкий. Немецкий он изучил еще в университете до войны -- язык возможного противника, говорили тогда, -- и прочитать дневник ему было вдвойне интересно: о чем там разглагольствует "чистопородный ариец" и нет ли полезных сведений.

Тайницкий, щурясь, перелистал несколько страничек и, увидев свежие, датированные ноябрем записи, стал читать.

"18 ноября. 23.15. Меня устроили в отдельном помещении. Чисто, тепло, широкая постель. 15 мин. назад вернулся с роскошного ужина, который оберст Хунд дал в мою честь. Эта собака, оказывается, ве только кусается, но и пытается изобразить саму галантность.