Однако Тайницкий молчал, а поэтому помалкивал и Игнатьев. Все, что требовалось, объяснил, остальное -- твоя воля, комбат. Рядом солидно вздохнул Морозюк. Игнатьев скосил на него глаза. Наверное, улыбается в усы. Эх, мировой мужик... Вот оно, мое главное преимущество!..

Тайницкий перехватил взгляд Игнатьева, согласно покачал головой и наконец нарушил молчание.'

-- Да, да, -- сказал устало Тайницкий, -- ему скажи спасибо, старшина. Слышишь, Иван Петрович, спасибо тебе, -- он повернулся к Морозюку и поклонился.

-- Та що я? Я... -- смешался тот. -- Взаимодействие, товарищ майор, чи як?..

-- Да, да... -- кивнул Тайницкий. -- А ты, -- возвысив голос, он поднялся и шагнул к Игнатьеву, -- а ты отогрелся, отъелся... -- И, видно не сдержав себя, рявкнул: -- А ну, с глаз долой!

Игнатьев метнулся в дверь, довольный таким окончанием разговора: могло быть и хуже. Морозюк поспешил за ним. А вслед несся крик: Тайницкий отводил душу. Впрочем, в этом, кроме громких звуков, ни для кого ничего устрашающего не было. Он выкрикивал, лишь меняя интонацию, свою обычную и казавшуюся только ему весьма суровой угрозой: "Я вам завязки-то завяжу!" Что под этим подразумевалось, кому и какие завязки Тайницкий собирался завязывать, для всех и по сей день неизвестно.

Когда Отто Бабуке очнулся, его удивила тишина. Отто испугался: оглох? После грохота мин, минут пятнадцать взрывавшихся, право же, не только вокруг и рядом, но и в нем самом, тишина давила на уши. Действительно, почему не слышно ни звука? Может быть, он и очнулся от этой наступившей внезапно тишины?