В куче земли, завалившей вход в блиндаж, Петрухин увидел вдруг черное отверстие, его раньше не было.

В глубине блиндажа чувствовалось движение. И еще! увидел Петрухин, вздрогнув, что Зина боком, не поднимая головы, медленно подползает к серой каменной глыбине.

Оберст вызвал майора Вульфа и приказал обеспечить гауптмана минометной поддержкой -- по его указаниям и по мере надобности. Хунд был настолько предупреди телен и любезен, что предоставил Отто для отдыха свою землянку, переселившись после обеда к Вульфу, сам разбудил гауптмана в пять часов утра и, неся его саквояж, прошествовал, сгибаясь в три погибели, впереди по траншее до места, откуда саперы проложили ход к позиции снайпера.

Когда они подошли, солдаты заканчивали работу. Оберст осторожно скользнул по ним узким лучом электрофонаря. Стекло было зеленоватое, и луч был зеленоватый, призрачный. Один солдат, коренастый, широкоплечий, с длинными, как у гориллы, до колен, руками ловко и сильно вырубал лопатой мерзлую землю, аккуратно сгребал ее в ящик.

-- Сразу видно сапера, -- похвалил Отто. -- Молодец, отлично работаешь!

Солдат выпрямился, оберст осветил его лицо -- оно было худое, землистое, как в тине. На Отто из-под косматых седых бровей уставились неестественно большие, продолговатые, зеленые глаза.

-- Я не сапер, -- тихо и глухо, как из-под земли, сказал солдат, -- я могильщик.

Отто передернуло, оберст в смущении погасил фонарь.

-- Я в Котбусе на кладбище двадцать лет работал, а сейчас в похоронной команде, -- добавил солдат.

-- Молчать! -- зашипел оберст.

...Как ни мимолетна была эта встреча, она испортила настроение Отто, он долго не мог отделаться от неприятного ощущения тревоги, вызванного придавленным голосом солдата. Он холодно пожал Хунду руку и, сопровождаемый каким-то лейтенантом, отправился в свой блиндаж. Светало, и надо было торопиться. Когда лейтенант, шепотом пожелав ему успеха, ушел, Отто по глубокому лазу пробрался на огневую позицию.