137], постольку кризисы эти не нарушают общую непрерывность эволюционного процесса. Надо сказать, что мало-помалу принципиальная возможность аналогичных “кризисных явлений” была признана нашими экономистами применительно не только к капиталистической, но и к социалистической экономике. Во всяком случае она молчаливо подразумевалась, а подчас, открыто утверждалась (под смягчающим наименованием “кризисных явлений”), когда заходила речь о временах “застоя”. И как засвидетельствовал академик Л. И. Абалкин в одном из своих примечательных выступлений 1994 г. (к которому нам еще предстоит вернуться), подобное представление о континуальности не только циклических, но и иных кризисов продолжало доминировать в нашем общественном сознании еще сравнительно недавно.

“...Обычно, — свидетельствует он, — кризис рассматривался и воспринимался, в том числе и массовым сознанием и руководством страны, как некое циклическое явление — кризис, за которым наступает столь ожидаемое оживление и последующий подъем. При циклическом развитии, несмотря на всю тяжесть потерь, глубину спада производства, всегда есть основы для оживления, нового подъема. Есть импульсы, которые зарождаются в период кризиса и обеспечивают подъем” [2, c. 131–132]. К сожалению, это представление о циклических кризисах, возникшее в свое время как результат научного осмысления экономических кризисов, периодически переживаемых капиталистической экономикой (а затем перенесенное на анализ нашей “застойной” и “перестроечной” экономики), было спроецировано на экономическую эволюцию вообще, в том числе и позднеперестроечную российскую. А в такой — сугубо расширительной — трактовке это видение кризиса “как такового”, превратившееся в догматическое верование, до неразличимости совпало с верой в наш знаменитый “авось”. В то, что “кривая” экономического цикла все равно “вывезет” (“куда надо”), хотя “в данный момент” она и свидетельствует о “понижательной” тенденции (а то и вовсе распаде) экономики.