- Вот как?

- Удивляться тут нечему. Если бы я владел пером так же хорошо, как вожжами, я никому бы не уступил такого сюжета, сам бы написал роман.

- Ну так изложи мне этот сюжет.

Он взглянул на меня, прищурившись.

- Ну, вы - другое дело.

- Почему?

- Ведь вы-то не пишете книг?

- Нет, зато я пишу пьесы. И, быть может, твоя история послужит канвой для моей будущей драмы.

Он вторично взглянул на меня.

- "Два каторжника", случайно, не ваша пьеса?

- Нет, друг мой.

- А пьеса "Постоялый двор дез Адрэ"?

- Тоже не моя.

- Так для какого же театра вы пишете пьесы?

- До сих пор мои пьесы шли во Французском театре и в Одеоне.

Он скривил рот, и эта гримаса свидетельствовала о том, что я сильно упал в его глазах; затем, подумав немного и как бы примирившись с очевидностью, он проговорил:

- Ну что ж, я и во Французском театре бывал с господином Эженом и видел Тальма в "Сулле": актер как две капли воды походил на императора. Это все-таки неплохая пьеса. А потом нам показывали пустяковину, в которой какой-то шельмец, одетый лакеем, смешил публику своими ужимками. Такой был забавник! И все же мне больше нравится "Постоялый двор дез Адрэ".

Возразить на это было нечего. Да и в ту пору я был сыт по горло литературными спорами.

- Так, значит, вы сочиняете трагедии? - спросил он, искоса взглянув на меня.

- Нет, мой друг.

- Так что же вы сочиняете?

- Драмы.

- Так вы романтик! На днях я возил в Академию какого-то академика, и он так и сяк честил романтиков. Сам он пишет трагедии. Фамилии его я не знаю. Он такой высокий, худой... Носит крест Почетного легиона, а кончик носа у него красный. Вы, верно, знаете его.

Я кивнул головой, что соответствовало слову "да".

- Ну а твоя история?

- Дело в том, что это грустная история. В ней гибнет человек!