Когда желтое далекое солнце, хрустально хрупкое и звенящее, брызнуло игольчатыми лучами и глянуло вниз с посиневшего неба, на него снизу узко глядело, бесстыдно смеялось и плясало на развалинах другое, земное солнце, гогочущее и оголенное, точно растрепанная пьяная баба в красном кумаче, загулявшая на свадьбе.

Оно катилось, руки в боки, широкой полосой, охватив более ста изб, более ста риг, ломая ребра потолков и стен, размахивая в воздухе снопами соломы, как оранжевыми платками с черной каймой.

Стояли и глядели люди.

Из общего шума огня и гула голосов изредка вырывались односложные бабьи вскрики:

- Матрешка занялась!

- Яшка-кузнец занялси!

- Глянь-ка, глянь-ка, - Лукерья занялась!

- Ягодки!.. Страсти-то какие!..

Крестились; влажно всхлипывали; утешали.

У мужиков были лохматые волосы и отупелые глаза.

- Хлеб сгорел, - ведь это что?

- Под итог теперь нищие...

- Нищие и есть... и боле никаких...

- Кабы хлеб был, промаялись как-никак, а теперь шабаш.

- Крышка... С чего тут взяться?

Говорили спокойно и уверенно.

В простые, тысячу раз повторявшиеся слова теперь вложены были все расчеты, и не нужно было больше никаких слов.

Плясало красное.

То веселое, то буйное, то хихикающее, то свирепое.

Вгрызалось в небо и землю, жрало то, что было сухо и готово, трескуче облизывало листья ветел, притворялось измученным и отдыхало на обугленных бревнах и вдруг неожиданно и пушисто вспыхивало снова.

Огромное оно было и румяное, а толпа людей убогая и серая.

Мелькнула нелепая простоволосая баба в шушуне, и уныло загудел, как ветер в трубе, ее исступленный голос:

- Родимы-и... Лошаденка сгорела!.. Родимыи-и...

Две кошки - одна желтая с белым, другая черная, - жалобно мяуча, завертелись около тлевших развалин.