"Хорошо, если нарушитель прошел к нам - далеко не уйдет. А если туда?.." Клевакин рванул изо всех сил. Может быть, еще не поздно и удастся задержать? От восьмой розетки до линии границы метров восемьдесят, а там проволочный забор. Может, запутается и они подоспеют? Быстрее!

Клевакин пробежал половину пути, как вдруг внезапная мысль поразила его: "Восьмая розетка... Это же рядом с чинарой! Как я сразу не мог сообразить? Это там, где свернул с тропы Пушкарь. Это же следы Пушкаря!.. Да, да, Пушкаря!.. Ну, братцы, слава богу. Не нарушитель, можно не торопиться".

Он остановился и перевел дух, но тут же спохватился: "Хорошо. Пушкарь... А какого же черта я не сказал Удалову об этом сразу? Там же объявят тревогу!.."

Он снова побежал, торопясь предотвратить грозную команду "В ружье!", но через секунду сообразил: "Уже поздно. И вернуться на вышку, позвонить на заставу - тоже поздно".

Устало переступая ногами, Клевакин подошел к Удалову и Пахомову. Светя фонарем, они рассматривали на контрольной полосе следы.

- На заставу сообщили? - спросил он на всякий случай.

- А то тебя дожидались!.. - хмуро ответил сержант.

Следы пересекали полосу до противоположной бровки и немного поодаль возвращались обратно к тропе. Совсем еще свежие, от больших сапог. Такой размер носил только Пушкарь. Ну, конечно же, это его следы!

- И ты никого не видел? - недоверчиво спросил Удалов.

Клевакин не отозвался.

- Не видел, спрашиваю? - повторил сержант.

- Не видел, - выдавил из себя Клевакин.

У него созрела мысль, от которой он злорадно усмехнулся.

- Чудно, граждане, - заметил сержант. - Такой знаменитый наблюдатель - и вдруг никого не видел. Чудно...

Он не любил Клевакина и сейчас не скрывал этого. А невзлюбил еще с того памятного новогоднего вечера, когда на заставе выступала солдатская самодеятельность. Удалов писал стихи и должен был прочитать одно из стихотворений. Программу вел, как всегда, Клевакин, и вот, когда очередь дошла до сержанта, он представил его так: