И зацветает ветка над стеною; Меж сосен метель присмирела. Но, пьяная и без вина, Там, словно Офелия, пела Всю ночь нам сама тишина; И видит сень священную берез Сквозь радугу невольных слез. И вкруг тебя запела тишина, И чистым солнцем сумрак озарился, И мир на миг один преобразился, И странно изменился вкус вина; На дне песок белее мела, А воздух пьяный, как вино, И сосен розовое тело В закатный час обнажено; Я его приняла случайно За того, кто дарован тайной, С кем горчайшее суждено, Он ко мне во дворец Фонтанный Опоздает ночью туманной Новогоднее пить вино; А веселое слово — дома — Никому теперь не знакомо, Все в чужое глядят окно. Кто в Ташкенте, кто в Нью-Йорке, И изгнания воздух горький, Как отравленное вино; Но стонет и молит: «Ты мне суждена, О, выпей со мною хоть каплю вина». К чему эти крылья и это вино, — Я знаю тебя хорошо и давно.

Еще более смелые эпитеты к рифмующемуся слову «вино» находим позднее у Бродского: «буфетное», «рассветное».

Наконец, к рифменной позиции тяготеет, наряду с ключевыми для авторов словами, экзотическая лексика, позволяющая обогатить звуковой облик стиха. В нашем материале это, прежде всего, конкретные названия вин и других напитков. Хрестоматийный пример тут — мандельштамовское «шерри-бренди», появляющееся в начале и в конце стихотворения (в котором, кстати, встречаются в рифме также нейтральные коктейли и вино). Интересно, что более экзотическое «асти-спуманте» этот поэт помещает в середину строки.