Перехватить почтовика значило не только свернуть голову подполью, но и упредить контрударом прорыв фронта...

Алексей Петрович в возбуждении откинулся на спинку кресла и завертел между пальцев остро отточенный карандашик.

Писарь узнал даже и такую забавную мелочь: имя почтового турмана Витька...

На столе прозвенел телефон.

Муравьев всегда с удовольствием брал телефонную трубку. Союзники установили отличную связь, и это был порядок.

- Какие новости? - спросил знакомый голос.

Это звонил со станции Черная, из штаба бригады, адъютант полковника Ган-Голубицкого прапорщик Николя Москвин. Они были приятелями еще с киевской гимназии.

- Новость все та же, - ответил Муравьев, - Россию погубит пошлость и глупость.

- Паршивое настроение?

- Не то слово... а что у вас?

- Полк Пепеляева потерял две роты. Убит Колька Рожин, Мельников ранен. Голубицкий - ничтожество я бездарность. Спирт кончился, а союзники сволочи! Все...

- Поменьше соплей, Николя.

- Если Мамонтов не отвернет к нам из Тамбова - пакуй чемоданы. Фронт пальцем проткнуть, не то что.

- Николай, по долгу службы я должен расстрелять тебя за паникерство.

- Сделай милость. А? Не то сам пулю в лоб - ей-богу!

- Ты истеричка или офицер?

- Слушаюсь, господин штабс-капитан! - дурашливо заорал Николя. - Да здравствует самодержавие!

- Ты пьян?

- Так точно.

- Иди спать!

- Меня, между прочим, тоже задело.

- Куда?

- Фуражку пробили, смешно. А я напился.

- Проспись, утром позвоню...

- А ты напейся! - и Николя бросил трубку.

Муравьев с досадой встал и прошелся по залу, разминая затекшие ноги. Свет лампы, срываясь со стола, тревожно мерцал на паркете. На стене, в полумраке, дымным длинным пятном скакал конь под самодержцем.

А между тем идею с гарпией Алексей Петрович про себя считал блестящей...