Итак, изгнали, а, может быть, и убили, если вам так нравится. А что же дальше? Торговля прекратилась, и аборигены быстро бы это почувствовали. Золотом украсили бы свои чумы, парчу и прочую экзотику износили, корицу съели, ладан искурили. И жизнь бы возвратилась на круги своя, в свою убогость. Поэтому–то я и думаю, что торговцев просто выгнали на время, на то самое время, в течение которого им надо было разрушить «столпы» и забрать себе то, что в них было спрятано. А потом сказать торговцам, плачущим вокруг: идите, ребята, домой. Мы против вас ничего не имеем, но нельзя же так. Вы богатые и успешные, а нам хоть ложись, да помирай. Господин Лившиц скажет вам прямо об этом лет эдак тыщи через две, дескать, «делиться надо». Но перед Лившицем товарищ Ленин поставит вопрос ребром, а собака Шарик из книжки «Собачье сердце» произнесет человеческим голосом этот вопрос: «отобрать и поделить».

Конечно, торговцам делать нечего, армии–то у них отродясь не было (ау, историки), все мужики постоянно в разъезде. Воротились, и давай отстраивать свои «столпы». И жизнь продолжалась, входила в прежнюю колею, мало–помалу вырастали «столпы», заполнялись оборотным капиталом. Пока аборигены не понимали, что пора овечек стричь, «шерсть», она же «золотое руно», отросла. Тут все побывали. И Ашурбанипал, и Навуходоносор, и прочие цари аборигенов. Но и торговцы шевелили мозгами. Им начало надоедать такая «стрижка».

Во–первых, они решили, что надо проникать во властную элиту аборигенов путем сначала в форме головастых визирей, затем и матримониальных поползновений. А затем, чтобы закрепиться там наследниками на века, надо было создавать религию для аборигенов, сперва, конечно, ислам, потом и христианство, но об этом у меня в других работах.

Во–вторых, хотя это и было одновременно с первым, еврейские архитекторы ломали головы над проблемой большей безопасности не столько от нападений, которых не избежать, сколько в создании затруднений для завоевателей в поисках их оборотного капитала.