- Жаль! - захрипел Шустер, вдруг краснея и грузно ворочаясь. - А нам интересно бы сейчас послушать тебя!

- Маслов! - удивленно и как-то обиженно воскликнул Чернецкий. - Вы что же? Что же вы молчите?

- Да что ж сказать? - болезненно усмехнулся Маслов. - Теоретически наш товарищ Геник, конечно... прав. А практически - нет. Жизнь-то ведь, господа, - жестокая, немилостивая штука... Как ты ни вертись, а она все вопросы ставит ребром... Жалко; это верно, что жалко... Но почему же тогда каждого человека не жалко? Играя на жалости, мы можем зайти очень далеко... И крестьян жалко, и рабочих жалко, и невинно пострадавших тоже жалко... Почему же такое предпочтение? Потому, что это женщина? Геник, скажите откровенно, - если бы эта девушка была вам не симпатична, вы тоже так поступили бы?

Шустер неловко усмехнулся и сейчас же глаза его приняли деланно серьезное выражение. Чернецкий взглянул на Геника, но тот равнодушно сидел, сохраняя каменную, безразличную неподвижность лица и тела. Маслов продолжал:

- На молодости-то ведь и зиждется все. Именно молодые-то порывы тем и хороши, что они безумны... Геник нелогичен. Ни для кого не секрет, что наше участие в движении ведет ко многим разорениям, застоям в промышленности, к голоданию и обнищанию целых семейств... Отчего же здесь нет у нас жалости? Да потому, что это печальная необходимость... И как ни грустно, - приходится сказать, что одной необходимостью больше, одной меньше - все равно...

Маслов разгорячился, и его истомленное, бледное лицо покрылось беглым, лихорадочным румянцем, а глаза, пока он говорил, смотрели попеременно на всех присутствующих, как бы приглашая их кивком головы выразить свое сочувствие.

- А играя на необходимости, - возразил Геник, - мы можем зайти еще дальше. Там, где для вас "все равно", - должна прекратиться молодая, хорошая и светлая жизнь... Одно дело, когда результаты необходимых действий находятся где-то там... в тумане. И другое - когда сам присутствуешь при этом.