– Ты знаменит! О тебе знает весь мир! Дочь моего парикмахера изучает твои книги в школе.

– Дочь твоего парикмахера?

– Я всем говорю. А почему бы и нет?

– Мама, разве тебе больше нечем заняться? Почему ты не проводишь выходные со своими друзьями: Ханной, Герти, Любой, Дороти, Сэмом, твоим братом Саймоном? И что ты делаешь здесь?

– Ты стыдишься, что я здесь? Тебе всегда было стыдно. А где мне еще быть?

– Мне просто кажется, что мы оба уже взрослые. Мне за шестьдесят. Может быть, пора иметь свои личные сны?

– Тебе всегда было стыдно.

– Я этого не говорил. Ты меня не слушаешь!

– Всегда думал, что я глупая, ничего не понимаю!

– Я не это говорил, а только то, что ты ничего не знала! Ты…

– Я – что? Ну давай, договаривай, раз начал. Я все равно знаю, что ты скажешь.

– Что?

– Нет уж, Оуэн, скажи это сам. Если я это сделаю, ты скажешь, что это не твои слова.

– Ты никогда не слышала меня. Ты говорила о вещах, про которые ничего не знала.

– Слышать тебя? Я не слышала тебя! Скажи, Оуэн, а ты слышал меня? Что ты вообще знал обо мне?

– Ты права, мама, мы оба были плохими слушателями.

– Не я, Оуэн. Я хорошо слушала и слышала. Каждый вечер, приходя из магазина, я слушала тишину в твоей комнате. Ты не беспокоился подняться мне навстречу и сказать: «Привет». Ты не спрашивал, трудный ли был у меня день. Как я могла слушать, если ты молчал?

– Что-то меня останавливало, между нами была стена.

– Стена? Хороший ответ для матери! Стена. Я ее построила?

– Я только сказал, что между нами была стена. Я знаю, что отдалился от тебя, но не помню почему – это было пятьдесят лет назад, – но все, что ты говорила мне, было похоже на замечание.

– Vos? Замечание?

– Критику. Мне приходилось держаться от нее подальше. Мне и так нелегко было в те годы, чтобы выслушивать от тебя критику.