Москва всегда смотрела на Константинополь, как на крепость Православия среди латинского и басурманского моря. И взятие Византии турками глубоко потрясло всех жителей Московской Руси. "...с самого покорения Константинополя, - пишет Достоевский в "Дневнике Писателя" (1877 г.), весь огромный христианский Восток невольно и вдруг обратил свой молящий взгляд на далекую Россию, только что вышедшую тогда из своего татарского рабства, и как бы предугадал в ней будущее ее могущество, свой будущий всеединящий центр себе во спасение. Россия же немедленно и не колеблясь приняла знамя Востока и поставила царьградского двуглавого орла выше своего древнего герба и тем как бы приняла обязательство перед всем православием; хранить его и все народы, его исповедующие, от конечной гибели. В то же время и весь русский народ совершенно подтвердил новое назначение России и царя своего в грядущих судьбах всего Восточного мира. С тех пор главное, излюбленное наименование царя своего народа твердо и неуклонно поставил и до сих пор видит в слове: "православный", "Царь православный". Назвав так царя своего, он как бы признал в наименовании этом и назначение его, - назначение охранителя, единителя, а когда прогремит веление Божие, - и освободителя православия и всего христианства, его исповедующего, от мусульманского и западного еретичества". Еще большее потрясение испытали жители Средневековой Руси, чем от известия от взятия Константинополя басурманами, при получении известия что Константинопольский патриарх и епископы на восьмом соборе во Флоренции в 1439 году отступились от праотеческого православия и заключили унию с латинянами. "С 1453 г. суд Божий над Вторым Римом стал уже ясен для всех простецов. Когда агарянская мерзость запустения стала на месте святе, и св. София превратилась в мечеть, а вселенский патриарх в раба султан, тогда мистическим центром мира стала Москва - Третий и последний Рим. Это страшная, дух захватывающая высота историософского созерцания и еще более страшная ответственность! Ряд московских публицистов высокого литературного достоинства, с вдохновением, возвышающемся до пророчества, с красноречием подлинно художественным не пишет, а поет ослепительные гимны русскому правоверию, Белому царю московскому и Белой пресветлой России.