- Мальчик!

- Кобелек, - подтвердил Андрей. - Кобельки - они не злые, ничего.

Опять зачесался свирепо медвежонок.

- Блох! - сказал Хабибулин сияя.

- Блошист, - подтвердил Андрей. - Искупаешь - ничего. Казанским мылом вымой - повыскочат.

- Ты-ы вот что, любезный, - в носу нечего ковырять, а говори толком: если... - Алпатов обвел грозными глазами Андрея Силина, уток, желтую горку репы и весь базар и строго докончил: - Если все, то сколько?

- Стало быть, и утков?

- Дурак, - сказал Алпатов.

- И, значит, репу?

- Еще раз - дурак.

- Чесноку сотня пучков...

- Чеснок - к черту!.. Э-э... бестолочь, братец! В солдатах служил?

- Не... браты служили.

- Вот потому дурак.

Через четверть часа договорились. По широкой мягкой улице повез свое добро Андрей к дому Алпатова, а Алпатов пошел в рыбный ряд за омулями.

Когда, лет двадцать назад, приехал сюда на службу из России Алпатов и узнал, что у командира полка одиннадцать человек детей, он говорил молоденькой жене, Руфине Петровне:

- Руфа, представь (испуганно) - одиннадцать!

- Черт знает что! - отозвалась Руфа.

- Одиннадцать! Нет, как тебе покажется, а? (Возмущенно.) Одиннадцать!

- Черт знает что! Какие же? Мальчики? Девочки?

- Разные... И мальчики и девочки. Нет, подумай (насмешливо): одиннадцать!

- Черт знает что!

Теперь у самого Алпатова было девять человек - и мальчики и девочки, и Руфина Петровна ходила тяжелая десятым, а еще не было ей и сорока лет.

Сибирь - большая, богатая: сто рублей - не деньги, триста верст - не расстояние. Жили плотно, хозяйственно, не торопясь; рожали детей, питали, заселяли пустыри, насколько были в силах.

Поезд в полях - июнь, жара, - кто встречает его с зеленой трубочкой флага у затерянной в глуши будки? Сторожиха, худощекая, корявая, черная от солнца баба и, конечно, с высоким животом.