Тихо звенели последние, уходящие в парк трамваи.

Артузов видел засыпающий город, только кое-где, как всегда по вечерам, светились прямоугольники окон. Он представил себе, что происходит за этими окнами: нетопленные комнаты, где чуть светится огонек самодельной лампадки: хозяйка делит детям сваренную в жестяной печке-буржуйке пшенную кашу, режет аккуратно кубики черствого с соломинками хлеба. А есть такие дома, где за глухо задернутыми шторами, после сытного ужина, за рюмкой коньяка "Мартель", господа рассуждают о том, когда кончится советская власть.

И Артузов подумал о дипломатах в ложе Большого театра, о господах из эстонской миссии. Чичерин сказал о договоре с буржуазной Эстонией, что это генеральная репетиция соглашения с Антантой, первый опыт прорыва блокады, эксперимент мирного сосуществования с буржуазными государствами. Что ж, посмотрим, как эти господа понимают мирное сосуществование...

Он подошел к несгораемому шкафу, шкаф открылся со звоном. Артузов достал папку. На ее переплете было написано: "Дело А.А.Якушева".

Послышался стук в дверь.

Вошел Косинов, молодой человек, высокий, худощавый, с реденькой, пробивающейся бородкой.

- У меня кончилась махорка.

- Возьми на шкафу.

Косинов достал пакетик с махоркой, оторвал клочок от вынутой из кармана газеты и стал свертывать самокрутку.

- Я слышал не весь доклад Ленина. Откровенно говоря, волновался... Большой театр - лабиринт. Знаю, что дежурные на местах и не подведут, а все-таки...

- Я тоже неспокоен, когда выступает Ленин... К тому же знаю привычку Владимира Ильича. - Артузов усмехнулся. - Дзержинский как-то рассказывал, с год назад это было, идет он к Троицким воротам, и вдруг навстречу - Ленин. Феликс вне себя: "Владимир Ильич, как же вы один, без охраны?" А Ильич ему: "А вы? А вы?.."